Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
IV. РАКОВЫЙ КОРПУС
Это — повесть: «И повестью-то я ее назвал сперва для одного того, чтоб не
путали с конфискованным романом... Лишь потом прояснилось, что и по сути ей
приличнее называться повестью» (Т. 148).
«Повесть задумана весной 1 1955 в
Ташкенте в день
выписки из ракового корпуса» (IV.503). «Когда задумаешь — этот момент внезапен.
Раз я шел, выйдя из диспансера, шел по Ташкенту, в комендатуру, и вдруг меня
стукнуло, вот почти все из «Ракового корпуса» (Х.518).
«Однако замысел лежал без всякого движения до января 1963, когда повесть
начата, но и тут оттеснена началом работы над «Красным Колесом». В 1964-м
автором предпринята поездка в Ташкентский онкодиспансер для встречи со своими
бывшими лечащими врачами и для уточнения некоторых медицинских обстоятельств. С
осени 1965-го, после ареста авторского архива, когда материалы «Архипелага»
дорабатывались в Укрывище, — в местах открытой жизни только и можно было
продолжать эту повесть. Весной 1966-го закончена 1-я часть, предложена «Новому
миру», отвергнута им — и пущена автором в Самиздат. В течении 1966-го закончена
и 2-я часть, с такой же судьбой. Осенью того года состоялось обсуждение 1-й
части в секции прозы московского отделения со-
_____
1. В присланных составителю «Путеводителя» собственноручных замечаниях
автора «весной» исправлено на «летом».
[274]
юза писателей — и это был верхний предел достигнутой легальности. Осенью
1967-го «Новый мир» легализовал принятие повести к печатанию, но дальше сделать
ничего не мог» (IV.503). Первые издания повести вышли в 1968 году в Париже и
Франкфурте.
Здесь снова применен излюбленный писателем прием временного сжатия: «Раковый
корпус» я разделил на две части почти исключительно из того соображения, что ход
болезни не допускает дать ей три дня. Болезнь требует показать ее хотя бы за
пять, шесть недель, а повествование хочет сжаться. Я разделил на две части
только для того, чтобы в первой части разрешить себе все в три дня поместить,
там, в несколько дней, а вторую часть вынужденно растянул, не потому что я хотел
плавно повествовать, а потому что ход болезни требовал правдоподобного лечения,
то есть пять-шесть недель» (Х.516).
В «Раковом корпусе» сталкиваются и расходятся два главных действующих лица.
Один, прообразом которого отчасти служит сам автор, — Олег Филимонович
Костоглотов, бывший фронтовой сержант, а нынче административно-ссыльный,
приехавший в онкодиспансер умирать и почти «случайно» спасенный. Он навсегда
ранен увиденным на войне и каторге, так что даже прочтя в зоопарке на клетке
барсука надпись: «Барсук живет в глубоких и сложных норах» — тотчас соображает:
«Вот это по-нашему! Молодец, барсук, а что остается? И морда у него
матрасно-полосатая, чистый каторжник» (IV.474).
Другой — Павел Николаевич Русанов, весь свой век прослуживший «по анкетному
хозяйству» да по «кадрам» и кое на кого столь успешно «сигнализировавший», что
они отправились на один с Костоглотовым Архипелаг. Фамилия у него подчеркнуто
русская, и вся семья вышла из народа, а потом доросла вот до какого
мировоззрения: «Русановы любили народ — свой великий народ, и служили этому
народу, и готовы были жизнь отдать за народ. Но с годами они все больше терпеть
не могли — населения. Этого строптивого, вечно уклоняющегося, упирающегося да
еще чего-то требующего себе населения» (IV.189).
Все их споры и борьба за выживание перед лицом личной, а не коллективной
смерти происходят в самую краеугольную пору, когда только начинается слом
сталинской машины — то есть, так сказать, во время «протоперестройки», для
одного означающей проблеск света, а для другого — крушение кропотливо созданного
мира.
[275]
Не последнюю роль в осмыслении происходящего играет литература. Костоглотов и
сам задумывается над отечественной словесностью; к Русанову же приезжает дочь —
журналистка и начинающая поэтесса, только что наведавшаяся в Москву: «Я там
сейчас насмотрелась! Я побывала в писательской среде, и немало, — ты думаешь,
писателям легко перестраиваться, вот за эти два года? Оч-чень сложно! Но какой
это опытный, какой это тактичный народ, как многому у них научишься!» (IV.274).
О том же, но с точки зрения обратной, говорит и старая больничная сиделка из
ссыльнопоселенцев, отказывающаяся читать что-либо кроме французских романов:
«Близко я не знаю книг, какие бы не раздражали. В одних — читателя за дурачка
считают. В других — лжи нет, и авторы поэтому очень собой гордятся. Они
глубокомысленно исследуют, какой проселочной дорогой проехал великий поэт в
тысяча восемьсот таком-то году, о какой даме упоминает он на странице такой-то.
Да может, это им и нелегко было выяснить, но как безопасно! Они выбрали участь
благую! И только до живых, до страдающих сегодня — дела им нет... Где мне о нас
прочесть, о нас? Только через сто лет?» (IV. 449—450).
Между двумя главными героями помещается еще «промежуточный» третий —
проповедник «нравственного
социализма» Шулубин, не имеющий, согласно автору, точного «частного»
прототипа (IV.503). Кое-кто из первых читателей счел было, что он-то и выражает
мечты самого писателя — однако теория эта измышлена как раз в годы тихого
предательства и именно ему служит оправданием. Умирая, он от нее отрекается,
моля хотя бы «осколочком» зацепиться за бессмертный Мировой Дух. Впоследствии
Солженицын сказал о нем прямо: «Шулубин, который всю жизнь отступал, и гнул
спину... совершенно противоположен автору и не выражает ни с какой стороны
автора» (Х.149).
Куда ближе писателю чета старичков Николай Иванович и Елена Александровна
Кадмины, своего рода Филемон и Бавкида, или скорее старосветские помещики
Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна — но только прошедшие через лагерь и
обретшие там для своей любви «запредельный» опыт и глубину, неведомую прообразам
иных эпох.
В конце повести Костоглотов, лишенный возможности завести семью (его кололи
гормонными лекарствами), вы-
[276]
ходит исцеленный телесно из Тринадцатого Ракового корпуса; родные увозят на
машине ложно надеющегося на выздоровление Русанова. Сам же автор, излечившийся
тогда начисто, выковал свою собственную теорию о раке — ее он кратко выразил
позднее в «Теленке». Узнав о скоротечной смерти именно от этой болезни своего
доброго новомировского «ангела»
Твардовского после того, как его заставили покинуть любимый журнал,
Солженицын записывает: «Рак — это рок всех отдающихся жгучему желчному
обиженному подавленному настроению. В тесноте люди живут, а в обиде гибнут. Так
погибли многие уже у нас: после общественного разгрома, смотришь — и умер. Есть
такая точка зрения у онкологов: раковые клетки всю жизнь сидят в каждом из нас,
а в рост идут, как только пошатнется... — скажем, дух» (Т. 309).
Замечательно выразительна финальная сцена — перед отъездом назад в ссылку
Костоглотов заходит по просьбе тяжелобольного соседа-мальчишки в зоопарк, в коем
пережитые страдания заставляют его видеть прообраз окружающего замордованного
общества. Вокруг, правда, уже слышатся первые признаки «потепления» — но и в них
он прозревает новую, еще большую опасность: «Самое запутанное в заключении
зверей было то, что, приняв их сторону и, допустим, силу бы имея, Олег не мог бы
приступить взламывать клетки и освобождать их. Потому что потеряна была ими
вместе с родиной и идея разумной свободы. И от внезапного их освобождения могло
стать только страшней» (IV.475).
Это — одна из главных, проходных тем писателя, которая найдет наиболее полное
воплощение в «Красном Колесе». Но прежде чем до него дойти, нужно миновать еще
несколько важных ступеней.
[277]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 274-277.
<- III. Рассказы <-
Путеводитель -> V —VI —VII.
Архипелаг ГУЛАГ ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
