Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
V —VI —VII. АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ
Обобщающее произведение о лагерном мире Солженицын задумал весной 1958 года;
выработанный тогда план сохранился в основном до конца: главы о тюремной системе
и законодательстве, следствии, судах, этапах, лагерях «исправительно-трудовых»,
каторжных, ссылке и душевных изменениях за арестантские годы. «Однако работа
прервалась, так как материала — событий, случаев, лиц — на основе одного лишь
личного опыта автора и его друзей явно не доставало» (VII.573).
[277]
Затем, после напечатания «Одного дня Ивана Денисовича», хлынул целый поток
писем, благодаря которым в течение 1963—1964 годов отобран опыт 227 свидетелей,
со многими из которых писатель встречался и беседовал лично. С 1964 по 1968-й
созданы три редакции произведения, теперь уже состоявшего из 64 глав в трех
томах. Зимой 1967—1968 годов, вспоминает Солженицын, «за декабрь-февраль я
сделал последнюю редакцию «Архипелага» — с переделкой и перепечаткой 70
авторских листов за 73 дня — еще и болея, и печи топя, и готовя сам. Это — не я
сделал, это — ведено было моею рукой!» (Т. 164).
Сперва предполагалось отложить печатание «Архипелага» до 1975 года, чтобы
дать возможность писателю спокойно поработать над возобновленным наконец
«Колесом». Однако в августе 1973-го, после многодневных допросов 67-летней Е. Д.
Воронянской в Ленинграде, она выдала тайну хранившегося ею без разрешения автора
одного из неокончательных вариантов книги, и та была изъята. Немного спустя
старая женщина была найдена повешенной в своей комнате при невыясненных
обстоятельствах. И тогда была дана команда к изданию, которое предварялось
такими словами: «Со стеснением в сердце я годами воздерживался от печатания этой
уже готовой книги: долг перед еще живыми перевешивал долг перед умершими. Но
теперь... мне ничего не остается, как немедленно публиковать ее» (X. 441).
В новом издании для Собрания сочинений в 1980 году автор исправил ошибки,
однако перерабатывать заново труд не стал: «Тут, на Западе, я имел несравненные
с прежним возможности использовать печатную литературу, новые иллюстрации. Но
книга отказывается принять в себя еще и все это. Созданная во тьме... толчками и
огнем зэческих памятей, она должна остаться на том, на чем выросла» (VII.551).
Название трехтомника писатель упрощенно объяснял для иностранных читателей
так: «Лагеря рассыпаны по всему Советскому Союзу маленькими островками и
побольше. Все это вместе нельзя представить себе иначе, сравнить с чем-то
другим, как с архипелагом. Они разорваны друг от друга как бы другой средой —
волей, то есть не лагерным миром. И вместе с тем эти островки во множестве
составляют как бы архипелаг» (Х.299). Слово, следующее после «Архипелага», имеет
в книге двойное написание: «ГУЛаг» — для сокращения Главного
[278]
Управления Лагерей МВД; «ГУЛАГ» — как обозначение лагерной страны, Архипелага
(VII.566).
Непосредственно в предисловии к самой книге, речью уже не пояснительной, а
художественной, автор повествует об «этой удивительной стране ГУЛАГ» —
«географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент,—
почти невидимой, почти неосязаемой стране, которую и населял народ зэков.
Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую страну, он
врезался в ее города, навис над ее улицами — и все ж иные совсем не
догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все.
Но будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание...
Свои одиннадцать лет, проведенные там, усвоив не как позор, не как проклятый
сон, но почти полюбив тот уродливый мир, а теперь еще, по счастливому обороту,
став доверенным многих поздних рассказов и писем,— может быть, сумею я донести
что-нибудь из косточек и мяса?— еще, впрочем, живого мяса...» (V.8).
Подзаголовок книги — «опыт художественного исследования» — автор раскрывал
впоследствии вот как: «Это нечто иное, чем рациональное исследование. Для
рационального исследования уничтожено почти всё: свидетели погибли, документы
уничтожены. То, что мне удалось сделать в «Архипелаге», который, к счастью,
имеет влияние во всем мире, выполнено методом качественно другим, нежели метод
рациональный и интеллектуальный» (Х.177). «Художественное исследование, как и
вообще художественный метод познания действительности, дает возможности, которых
не может дать наука. Известно, что интуиция обеспечивает так называемый
«туннельный эффект», другими словами, интуиция проникает в действительность как
туннель в гору. В литературе так всегда было. Когда я работал над «Архипелагом
ГУЛАГом» именно этот принцип послужил мне основанием для возведения здания там,
где не смогла бы этого сделать наука. Я собрал существующие документы.
Обследовал свидетельства двухсот двадцати семи человек. К этому нужно прибавить
мой собственный опыт в концентрационных лагерях и опыт моих товарищей и друзей,
с которыми я был в заключении. Там, где науке недостает статистических данных,
таблиц и документов, художественный метод позволяет сделать обобщение на основе
частных случаев. С этой точки зрения художественное исследование
[279]
не только не подменяет собой научного, но и превосходит его по своим
возможностям» (Х.331—332). «Художественное исследование — это такое
использование фактического (не преображенного) жизненного материала, чтобы из
отдельных фактов, фрагментов, соединенных, однако, возможностями художника,—
общая мысль выступала бы с полной доказательностью, никак не слабей, чем в
исследовании научном» (Х.515—516).
«Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное Колесо» — две вершины творчества Солженицына, в
которых с наибольшею полнотой воплотились его творческий дар и труд. В отличие
от более «традиционных» романа, . повести и, как увидим ниже, пьес, здесь все
ново — язык, строение, размах — но новаторство это идет в самом русле
отечественной словесности; образно говоря, вещи эти написаны уже не «в
традиции», а «в предании». Вместе с тем следует особо подчеркнуть, что
«Архипелаг» представляет собой произведение по преимуществу художественное — для
пущей наглядности стоит сравнить его с такой близкой по букве, но далекой по
духу, нарочито отстраненно и нехудожественно написанной книгой, как «Остров
Сахалин» Чехова.
Неохватная, казалось бы, работа, оказавшаяся доселе невподъем никакому
институту, удалась одиночке-подвижнику, не имевшему по опасности темы даже
возможности хотя бы единожды держать ее целиком на своем письменном столе.
Совершенное им дело сродни подвижничеству людей, сумевших объять казалось бы
необъятное: «Толковому словарю» Владимира Даля (недаром ведь Солженицын изучал
его насквозь, по странице в день, с карандашом в руке) или устанавливавшему
происхождение всех (!) русских слов «Этимологическому словарю» немца Фасмера,
созданному в годы войны в национал-социалистической Германии — в то время как
когорте «своих» специалистов не удалось ничего большего, как перевести его текст
и издать с комментариями. И здесь как раз уместно сказать о собственно
солженицынском языке — ибо он сумел доказать свое право на такое название.
Сам писатель говорил в беседе со швейцарскими студентами-славистами: «Я для
себя представляю так, что язык — это душа, не только национальной жизни, но в
частности и литературы. Если не владеешь тем языком, на котором пишешь,— вообще
никакая литература настоящая невозможна... Не то, что знаешь его, а сливаешься
[280]
с ним — только так должно быть... Нельзя не опираться на язык. «Архипелаг» в
этом отношении имеет очень глубокие языковые корни... там множество пословиц,
причем пословиц, почти не употребляемых в обычной жизни, ушедших из обычного
употребления...»
Однако, в отличие от такого пословичного ряда, в работе непосредственно
словесной Солженицын не считает нужным выхватывать далекие от всеобщего обихода,
хотя и сверкающие, как алмазы, слова, не имеющие уже, к сожалению, надежды вновь
войти в общее пользование — «я обычно пользуюсь все время, в каждой вещи, тем,
что я называю «лексическое расширение». Ну, грубо говоря, вот я вычерчиваю
область языка, в которой сегодня говорят русские. Большинство людей пользуются
словами, взятыми из этой лексической области, изнутри ее... Веками эта область
не менялась, веками — в России, во всяком случае,— язык стоял богатый, обширный
и не терял своих краев. А сейчас все время идет сужение, как шагреневая кожа,
уменьшается вот эта область... И я стараюсь во всех книгах производить
лексическое расширение этой области за счет ближайшего слоя. Я стараюсь
употреблять слова — вот отсюда. Они совсем близки к употреблению, к границам
области, они всем понятны. Когда их употребил — все понимают, ну иногда
некоторые поспорят: такое-то слово не хорошо, может быть, оно чуть дальше стоит,
а может быть, этому человеку не нравится, тут много споров было. А некоторые
слова — даже не замечают, что никто их не употребляет, а просто принимают: съели
и не заметили. Потому что это законное расширение. Тут много есть самых простых
приемов — такой, например: почти все приставки почти со всеми глагольными
основами соединяются... Также и в синтаксисе я считаю, русский язык требует и
допускает очень большое облегчение. Наш синтаксис может стать еще более
свободным. Он и так свободен, он и так просторен... но можно еще свободнее его
сделать, еще более гибким. Ну вот, все это входит в то, что я называю «связь с
языком». Язык сам знает, как сокращать и чего он хочет» (Х.487—489).
Приведем в качестве наглядного образца начало главы «Тюрзак»: «Ах, доброе
русское слово — острог — и крепкое-то какое! и сколочено как! В нем, кажется,—
сама крепость этих стен, из которых не вырвешься. И все тут стянуто в этих шести
звуках — и строгость, и острога, и острота (ежовая острота, когда иглами в мор-
[281]
ду, когда мерзлой роже мятель в глаза, острота затесанных кольев предзонника
и опять же проволоки колючей острота), и осторожность (арестантская) где-то
рядышком тут прилегает, — а рог? Да рог прямо торчит, выпирает! прямо в нас и
наставлен!» (V.441).
Этот язык оказывается достойным средством, подходящим для описания трагедии,
которую Россия еще не знала в своей истории ни по глубине, ни по размеру. Счет
ведь шел уже не на миллионы, а на десятки миллионов погубленных жизней — а затем
он перевалил и за сотню. Достоевский
еще в прошлом веке предсказал, что революционные опыты станут стране в сто
миллионов душ. Менделеев на
заре нынешнего столетия вычислил, что к его середине населения в государстве
будет на сто миллионов больше, чем оказалось на деле. Наконец, как просчитал
ленинградский профессор статистики И. А. Курганов, — Солженицын приводит эти
вызывающие оторопь цифры во втором томе «Архипелага» (VI. 12) — с 1917 по 1959-й
потери на внешнем фронте составили 44, а на «внутреннем» (включая дефицит от
пониженной рождаемости) — 66,7 миллиона человек; то есть всего 110!
Недаром М. П. Лобанов начинает
свою знаменитую статью «Освобождение» такими словами: «Сам исторический опыт,
пережитый нашим народом в XX веке, опыт, ни с чем не сравнимый по испытаниям и
потерям, перевернул многие предшествующие представления о ценностях, в том числе
и о литературе. Этот опыт превзошел все, что только могло быть предсказано в
прошлом, в том числе и все произведения Достоевского... Герои самого
Достоевского типа умника Ивана Карамазова быстро бы образумились, оказавшись
рядом... и задумались бы о таких глубинах, в сравнении с которыми все их
философские разглагольствования показались бы просто ребячеством» (Волга. 1982.
№ 10. С. 145).
Народная трагедия вырастает во всемирную, и поэтому за образами говорящего о
ней писателя встают вечные прототипы, единые для всей христианской культуры. Вот
сам автор, заключенный на «шарашке», слышит через забор, как в смежном общем
лагере плачет поставленная околевать перед вахтой на морозе — за выраженное
вслух человеческое сочувствие беглянке — молодая девчонка: «Простите меня,
гражданин начальник!.. Пустите в лагерь, я не буду!..» В бессилии хоть как-то
помочь, писатель глядит в костер перед собою и клянется:
[282]
«Этому огню и тебе, девушка, я обещаю: прочтет о том весь свет» (VI.135). И
за этими словами перед умственным взором читателя возникает сохраненный всеми
четырьмя евангелистами рассказ о том, как перед скорой смертью Иисуса апостолы
вознегодовали на Марию, которая «даром» потратила драгоценное миро, возливши его
на ноги Христа, —
а он ответил ослепленным сиюминутной заботой ученикам вещею речью: «Истинно
говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет в
память ее и о том, что она сделала» (Мф.26:13).
На страницах «Архипелага» вновь появляются образы русской классики XIX
столетия, которым жестокая действительность века XX задает свои новые,
неслыханные прежде вопросы и уроки. Вот речь заходит о доныне сохранившемся
здании тюремной церкви в Бутырках — старое строение «Губернского тюремного
замка», воздвигнутое еще в XVIII веке М.
Казаковым, и по сей день, кстати, числится в списке «памятников
архитектуры», продолжая между тем использоваться по своему прямому назначению:
«Мечта Толстого сбылась: арестантов больше не заставляют присутствовать при
порочной церковной службе. Тюремные церкви закрыты. Правда, сохранились их
здания, но они удачно приспособлены под расширение самих тюрем. В Бутырской
церкви помещается таким образом лишних две тысячи человек,— а за год пройдет и
лишних пятьдесят тысяч, если на каждую партию класть по две недели» (V.570).
Задача для героев Чехова еще жесточе: «Если бы чеховским интеллигентам, все
гадавшим, что будет через двадцать — тридцать — сорок лет, ответили бы, что
через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным
кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать
муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие
(«секретное тавро»), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде
самого легкого — пытать по неделе бессоницей, жаждой и избивать в кровавое
мясо,— ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в
сумасшедший дом» (V.99).
Оценка литературы в таком пронизывающем насквозь свете доходит и до писателей
более близких к нам времен. Вот сидящие на пересылке зэки-знатоки оценивают
сравнительные «достоинства» лагерей — куйбышевских,
[283]
кировских, горьковских,— а автор неожиданно приглядывается к исходному смыслу
имен: «Так попадают плевелы в жатву славы. Но — плевелы, ли? Ведь нет же лагерей
пушкинских, гоголевских, толстовских — а горьковские есть, да какое гнездо! А
еще отдельно каторжный прииск «имени Максима Горького» (40 км от Эльгена)! Да,
Алексей Максимыч... «вашим,
товарищ, сердцем и именем»... Если враг не сдается... Скажешь лихое словечко,
глядь — а ты ведь уже не в литературе...» (V.489).
Есть в книге диалог и с современной автору лагерной литературой: не только
отповедь «придурочным» сочинениям наподобие поминавшегося выше Б. Дьякова, но и
откровенный спор с Варламом Шаламовым,
чьи «Колымские рассказы» действительно выдерживают сравнение с «Архипелагом» (ч.
4, гл. 2). Шаламову автор даже предлагал в свое время приняться за этот труд
совместно — но тот отказался.
Шаламовская лагерная эпопея есть своего рода «трагедия без катарсиса», жуткое
повествование о неисследимой и безвыходной бездне человеческого падения.
Достаточно вспомнить хотя бы сюжет его короткого рассказа про то, как на
отдаленном лагпункте охранники застрелили беглого зэка, а чтобы не тащить далеко
в удостоверение труп, отрубили кисти рук и завалились пить. Ночью же ко
гревшимся в соседней комнате заключенным стал стучаться воскресший от холода
безрукий недобиток. Его впустили, перевязали культи, — а очухавшаяся солдатня,
опасаясь последствий, опять забрала и долго добивала на стороне.
«Архипелаг», по объему близкий к шаламовским томам, представляет собой в
отличие от них не только образ падения, но и образ восстания — в прямом и
высокосимволическая смысле (сравнительному рассмотрению двух этих произведений
было посвящено несколько статей в русском Зарубежье).
Три тома (семь частей) «Архипелага» — это не подобие триады дантовских «Ада»,
«Чистилища» и «Рая», которую мечтал и не успел воплотить на русской почве Гоголь
в своих «Мертвых душах». Здесь точней было бы назвать три другие ступени:
падение — жизнь на дне — и воскресение из мертвых.
В первом томе две части: «Тюремная промышленность» и «Вечное движение». Здесь
представлено долгое и мучительное скольжение страны по наклонной кривой террора;
но и в ходе этого драматически-скорбного пове-
[284]
ствования, когда душа читателя постепенно как бы стекленеет от вида
разверзающихся перед нею страданий, находится место для отмеченной уже выше
трагической иронии. Солженицын встречает у вырвавшегося во время войны на Запад
литературоведа Иванова-Разумника воспоминание о том, как тот в 1938 году
оказался в Бутырках в одной камере с бывшим генеральным прокурором страны
Крыленко, немало потрудившимся ядовитым языком над отправлением в ГУЛАГ сотен
себе подобных,— а теперь вынужденным ютиться с ними под нарами. И у писателя
вырывается невольное: «Я очень живо это себе представляю (сам лазил): там такие
низкие нары, что только по-пластунски можно подползти по грязному асфальтовому
полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползет на карачках. Голову-то он
подсунет, а выпяченный зад так и останется снаружи. Я думаю, верховному
прокурору было особенно трудно приноровиться, и его еще не исхудавший зад
подолгу торчал во славу советской юстиции. Грешный человек, со злорадством
представляю этот застрявший зад, и во все долгое описание этих процессов он меня
как-то успокаивает» (V.386). И этот образ напечатлевается в памяти дольше и
хлеще, нежели тугие ляжки Наполеона из «Войны и мира».
Во втором томе тоже две части: 3-я «Истребительно-трудовые» и 4-я — «Душа и
колючая проволока». Из них часть об «исправительных» лагерях самая длинная в
книге (22 главы) и самая угнетающе-безысходная, особенно страницы о женщинах,
политических, малолетках, повторниках, прилагерном мире и местах особо строгого
заключения. Здесь, на кромешном дне мрака, проверяются доселе казавшиеся
незыблемыми человеческие понятия и ценности. Прошедши через подобное горнило,
они становятся поистине дороже золота. Вот хотя бы определение интеллигенции,
которое автор дает именно в этой части — оговорившись, впрочем, что достанься
ему пробыть «на общих» подольше, вряд ли выжило бы и оно, и его создатель: «С
годами мне пришлось задуматься над этим словом — интеллигенция. Мы все очень
любим относить себя к ней — а ведь не все относимся... К интеллигенции стали
относить всех, кто не работает (и боится работать) руками». Между тем, «если мы
не хотим потерять это понятие, мы не должны его разменивать. Интеллигент не
определяется профессиональной принадлежностью и родом занятий. Хорошее
воспитание и хорошая семья тоже еще не обязательно выращивают интеллиген-
[285]
та. Интеллигент — это тот, чьи интересы и воля к духовной стороне жизни
настойчивы и постоянны, не понуждаемы внешними обстоятельствами и даже вопреки
им. Интеллигент это тот, чья мысль не подражательна» (VI.259).
Проблеск надежды впервые появляется, как это ни удивительно, в начале
третьего тома, в истории «особых» политических лагерей (часть 5 «Каторга»).
Объяснить такое можно лишь тем, что книга Солженицына являет собою образец
реализма в исконном, средневеково-платоновском смысле понятия, утверждавшего
верховенство высокого духа над косной материей. Попадающие на Архипелаг после
войны вдруг начинают явственно ощущать воздух свободы — не внешней, до которой
путь крайне далек, но неотъемлемой и победительной внутренней воли.
Провозвестником ее служит безмолвная русская старуха, встреченная писателем на
тихой станции Торбеево, когда их вагон-зак ненадолго замер у перрона:
«Крестьянка старая остановилась против нашего окна со спущенною рамой и через
решетку окна и через внутреннюю решетку долго, неподвижно смотрела на нас, тесно
сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извечным взглядом, каким на
«несчастненьких» всегда смотрел наш народ. По щекам ее стекали редкие слезы. Так
стояла корявая, и так смотрела, будто сын ее лежал промеж нас. «Нельзя смотреть,
мамаша», — негрубо сказал ей конвоир. Она даже головой не повела. А рядом с ней
стояла девочка лет десяти с белыми ленточками в косичках. Та смотрела очень
строго, даже скорбно не по летам, широко-широко открыв и не мигая глазенками.
Так смотрела, что, думаю, засняла нас навек. Поезд мягко тронулся — старуха
подняла черные персты и истово, неторопливо перекрестила нас» (VII.41—42).
Внутреннее освобождение влечет за собою и внешнее. Сперва в лагере отбирают
власть у блатных, фронтовые офицеры возглавляют отчаянные попытки бежать;
приходит «рубиловка» для предателей-стукачей. Наконец, восстает весь лагерь —
начиная от забастовки, как в Экибастузе в 1952-м, в которой довелось участвовать
и самому писателю (из ее наибольшего разгара его забрали в больницу делать
первую, еще лагерную операцию раковой опухоли), и заканчивая полным. восстанием
в 1954-м, уже после Сталина, в Кенгире
(главы «Когда в зоне пылает земля», «Цепи рвем на ощупь», «Сорок дней Кенгира»,
оканчивающие пятую часть книги).
[286]
Часть 6-я, «Ссылка», посвящена скорбной повести об этом своего рода девятом
вале репрессий; наиболее впечатляющие в ней главы о коллективизации — «Мужичья
чума» и «Ссылка народов». Седьмая часть — «Сталина нет», рассказывает о недолгом
последиктаторском «потеплении» и вновь наступивших слякотных брежневских
холодах.
Здесь следует особо сказать еще и о двух сквозных темах всего трехтомника —
одной, с точки зрения составителя «Путеводителя», великой, другой скорее
преувеличенной. Первая — это отношение Солженицына к коммунизму. Слово это,
означающее в переводе с латыни «общежитие», по-гречески звучит как «киновия». На
добровольном духовном единстве и самоотречении в жизни и житии были основаны еще
первые христианские монастыри, именно «киновиями» — общежительными — и
называвшиеся. На это не раз указывал отечественный философ священник
Павел Флоренский (краткой его
биографией заканчивается 2-й том «Архипелага»). Он получил огромный опыт как
здорового воплощения идеи, так и больного, «ракового» — окончил свои дни в 1937
году с формулировкой «десять лет без права переписки». Погубив его телесно,
«вторая» система невольно сделала одновременно в координатах «первой» святым
мучеником.
Идея насильственно навязанного равенства всех по нижнему пределу древня как
мир — ее исследованию посвящена книга соратника Солженицына по сборнику статей
«Из-под глыб» члена-корреспондента Академии наук
И. Р. Шафаревича, вышедшая в
1977 году с предисловием писателя в
Париже.
Наконец, появившийся впервые, по Солженицыну, в XX веке тоталитаризм
попытался провести ее в жизнь с «пассионарной», пользуясь определением Льва
Гумилева, а по-русски говоря «одержимой» ревностью. Наглядный пример такого
сумасшедшего рвения к уравнению представляет собой коллективизация (не забудем,
что «коллектив» — третий синоним «коммуны» и «киновии»). Проводников такого
общинобесия точнее всего было бы назвать появившимся не так давно в нашем языке
словом «коммуноиды» — оно удачно соединяет в себе идеальное начало с
параноидальным окончанием.
Объяснившись со смыслом определений, выскажем теперь общее заключение:
судьба, дар и прилежание сделали Солженицына смертельным и опаснейшим
противником подобного рода «коммуноидности», а книга его «Ар-
[287]
хипелаг ГУЛАГ» по веским суждение многих проницательных людей явилась
осиновым колом в могилу этого насосавшегося народной крови упыря.
...Другая идея свойства гораздо более частного, однако старанием
определенного, неизменно озабоченного возбуждением ее круга лиц сделалась весьма
навязчивой. Во втором томе «Архипелага» были приведены фотографии создателей
каторжного Беломорканала, а вместе с тем и всей системы ГУЛАГа,
Г. Г. Ягоды,
Н. А. Френкеля,
Я. Д. Раппопорта,
М. Д. Бермана,
Л. И. Когана,
С. Фирина, С. Жука. Тотчас же не
замедлил появлением «национальный вопрос», на который писатель ответил с
достоинством и спокойно: «Я просто привел всех, кто руководил в те годы всем
ГУЛАГом, и Беломорканалом, производством работ. Не моя вина, что они оказались
евреи. Здесь нет
никакой искусственной подборки моей, так показала история. В своем споре с
коммунистической властью я всякий раз им отвечал: не тогда надо стыдиться
преступлений, когда о них пишут, а — когда их делают, и дело историка привести
то, как оно было... Дело каждого человека рассказывать о своей вине, и дело
каждой нации рассказывать о своем участии в грехах. И поэтому, если здесь было
повышенное участие евреев, то я думаю, что сами евреи напишут об этом и
правильно сделают» (Х.181).
В этой связи можно также вспомнить главы 71 и 73 из «Круга первого», где
засасываемый в кампанию по борьбе с космополитами инженер-эмгебист Ройтман вдруг
вспоминает, что «ведь в революцию и еще долго после нее слово «еврей» было куда
благонадежнее, чем «русский». Русского еще проверяли дальше... Еврея не надо
было проверять: евреи все были за революцию». Ему приходит на память и то, как
он в пионерском детстве участвовал в общешкольном суде над одноклассником,
обвиняемым в «антисемитизме» за посещение церкви. В свой черед заключенный Лев
Рубин припоминает, что, «заглаживая вину перед комсомолом и спеша доказать свою
полезность», он — бывший «уклонист» — «с маузером на боку поехал
коллективизировать село». — «С кого начинать исправлять мир? С других? Или с
себя?» — поздновато задумывается Ройтман. А невольный философ Рубин догадывается
за них обоих уже в заключении: «Раны тебе — за это! Тюрьма тебе — за это!
Болезни тебе — за это!»
(Желающие еще больше углубиться в эту достаточно узкую по сравнению с прочими
российскими бедами тему
[288]
благоволят обратиться к диалогу между Д. Штурман и А. Каценеленбойгеном «Спор
о Солженицыне» в еврейском русскоязычном журнале «Время и мы», 1988, № 100, изд.
в Леонии, Нью-Джерси, глава 3-я — «Солженицын и евреи».)
В отличие от вселенской безнадежности Шаламова, Солженицыным на всем пути
через адские пропасти Архипелага движет надежда на воскресение. Еще в первом
томе, слушая обсуждение «Ивана Денисовича» в Верховном суде, он мысленно
восклицает: «Я сижу и думаю: если первая крохотная капля правды разорвалась как
психологическая бомба — что же будет в нашей стране, когда Правда обрушится
водопадами?
А — обрушится, ведь не миновать» (V.291).
Именно этот свой труд он хочет увидеть первым в числе вновь издаваемых на
родине, обоснованно утверждая: «Если бы «Архипелаг ГУЛАГ» был напечатан в
Советском Союзе, совершенно открытым тиражом и в неограниченном количестве,— я
всегда считал, что Советский Союз бы изменился. Потому что после этой книги...
жизнь не может продолжаться так же» (Х.486).
Еще совсем недавно трудно было поверить в осуществимость этого предсказания.
Но разве не выглядело невероятным и такое, уже сбывшееся пророчество из третьего
тома «Архипелага»: «Скоро, скоро наступит в России эра гласности!» (VII.500).
...Автор как бы «пронизал» своею подлинной историей все другие жизненные
повести своей книги. И здесь составитель «Путеводителя» единственный раз
позволяет себе высказаться о его герое в первом лице. Нарушая покой поколений
литературоведов, он подъемлет смелость утверждать, что, - по его личному мнению,
«Архипелаг ГУЛАГ» представляет собой величайшее, первое произведение
отечественной художественной словесности. Потому что никогда более в нашей
истории не происходило другой такой трагедии. И воплощения опыта народного горя
через одного человека, сумевшего собрать и свести все его нити воедино — тоже. А
«художественность» — она ведь не в придуманных «Иванах Ивановичах», которых еще
зрелый Толстой совестился сочинять; корень ее — в глубине дыхания, размахе
видения и высоте веры и любви. Только они и могли решить, казалось бы,
непосильную задачу преображения моря живого фактического материала в могучий
художественный эпос без единого вымышленного лица.
[289]
Собиратель «Путеводителя» должен также признаться, что ему довелось прочесть
первый том «Архипелага», будучи студентом первого курса правового факультета
Института международных отношений. И это был единственный в его недетских летах
случай, когда он плакал над книгой. А она в ответ из вполне вероятного
международного хлыща извлекла понятие о долге в первую голову стать гражданином
своего Отечества.
«Архипелаг ГУЛАГ» принял немалую долю участия и в судьбе собственного автора:
именно в связи с появлением в печати того же первого тома он был указом
Верховного Совета лишен гражданства и насильственно вывезен в Западную Германию.
Что касается критических откликов, то ассоциация американских издателей
предлагала даже напечатать на свой счет материалы, которые могли бы опровергнуть
«ГУЛАГ», — но ответа никакого не получила. Взамен вышло несколько довольно куцых
брошюр, метящих не в произведение, а в личную жизнь писателя. АПН ротаторным
способом выпустило 170-страничный заморыш «В круге последнем», ценою в 20 коп. и
без указания тиража. Тут собрался обычный букет брани — и «так называемые
произведения» (с. 166), и «бешеная ненависть международной империалистической
реакции и ее идеологических наемников» (с. 21), и «эпигон кадетской идеологии»
(с. 22). Любопытно, что из множества писателей, которым предлагали прочесть
книгу с условием казенного охаивания, выразили согласие всего лишь восьмеро:
помимо обязательного Б. Дьякова среди них находим, например, дальновидного Г.
Боровика, уверенно предсказавшего — «Пройдет время, и его забудут», как В.
Тарсиса. Еще один до оголенности искренно назвал свою статью «Г-н Солженицын нам
надоел».
Вдогон этому первому «опыту официального самиздата» направился еще и второй.
Потом, после безуспешных попыток навязать западным издательствам, АПН напечатало
также воспоминания первой жены писателя Н. Решетовской «В споре со временем» —
исключительно для продажи «на зарубеж». В том же направлении последовала и книга
двойного чешского перебежчика Т. Ржезача «Спираль измены Солженицына» (Прогресс,
1978), представлявшегося читателю «другом» создателя «Архипелага», но, как
выяснилось, не состоявшего с ним даже в знакомстве (см. опровержение А. И. в его
кн. «Сквозь чад», Париж, 1979). Из числа сотен людей, давших легшие в
[290]
основу «Архипелага» показания, «добыть» опровержения удалось лишь из
двух-трех, поэтому широкой огласки они не получили.
Была еще хитроумная попытка использовать против автора его собственное
творение: вычитав в книге историю о том, как Солженицына в лагере пытались
завербовать, некие «спецы» изготовили пачку поддельных «доносов», якобы им
написанных,— но за свою излишнюю юркость поплатились разоблачением в журнале
«Тайм» от 27 мая 1974 года и в газете «Лос-Анджелес тайме» от 24 мая 1976 года.
Количественную оценку действенности всей этой некрасивой возни дала
возможность оценить публикация 5 августа 1988-го в газете «Книжное обозрение»
статьи Елены Чуковской «Вернуть Солженицыну гражданство СССР». На нее, как
сообщалось в одном из следующих номеров (от 2 сентября), пришло более двухсот
откликов, из числа коих отрицательных было 15. Таким образом, с немалой долей
вероятия можно заключить, что эффективность «пропагадины» составила что-то около
7 процентов.
История насильственного изгнания великого русского писателя с Родины в общих
чертах известна большинству ее сознательных современников. Но со временем
выясняются и сокрытые доселе примечательные подробности. Так, оказалось, что
погано-славный агент-двойник Виктор Луи — коего Солженицын с мужицкой лукавиной
склоняет вопреки общему правилу языка: Лую, Луя, Луем, провокаторски всучивавший
западным «пиратским» издательствам произведения писателя, выкраденные из его
архива, чтобы наверняка перекрыть им возможность печатания в России, — на самом
деле даже агент не парный, а тройной. В вышедшем в 1986 году в Нью-Йорке
тщательном архивном исследовании писательницы
Нины Берберовой (вдовы поэта.
Вл. Ходасевича) «Люди и ложи.
Русские масоны XX столетия» сей деятель помянут трижды и значится «вольным
каменщиком» начиная с 1945 года (с. 90, 102, 137).
Остается еще добавить для завершения краткой истории «Архипелага ГУЛАГ», что
все мировые гонорары от него писатель передает в основанный им Русский
общественный фонд, помогающий политзаключенным и их семьям, действуя строго в
рамках существующих законов (Х.71)
[291]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 277-291.
<- IV. Раковый корпус <-
Путеводитель -> VIII.
Пьесы и киносценарии ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
