Фофанов Константин Михайлович

1862-1911

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Константин Михайлович Фофанов

К.М. Фофанов. Фотография 1881 года.
На подлиннике пометка:
«Снимался по получении первого гонорара».

Цурикова Г.М.

Его творчество рождено смутой

2

Одним из первых критиков, отметивших стихи Фофанова как явление незаурядное, был С. Я. Надсон, который еще в мае 1886 года писал: «Упорно надеясь рано или поздно заинтересовать читателя русской поэзией, обыкновенно игнорируемой нашей крити-

 [13]

кой, я обращаю его внимание на молодого поэта г. Фофанова, обладающего, по-моему, большим дарованием чисто художественного оттенка. К сожалению, г. Фофанов преимущественно печатался в мелких журналах и поэтому известен немногим...». Перепечатав полностью стихотворение Фофанова «Когда, удалившись от зол суеты...», Надсон далее замечает: «Стихотворение это не без недостатков, но романс из него вышел бы прелестный, певучий, грациозный» 1.

Особое значение этот отзыв имел, несомненно, для самого Фофанова; оценка — «дарование чисто художественного оттенка» — безусловно воспринималась им как похвала. Надсон был одним из наиболее любимых и уважаемых поэтов. Характерно, что Фофанова привлекали в творчестве Надсона отнюдь не гражданские тенденции. «В самой музыке его стихов, женственной и тонкой, как кружево, чувствуется жалоба его музы, — писал Фофанов, пытаясь анализировать поэзию Надсона, — и напрасно порой он старается проклинать. Его проклятия звучат надорванным стоном» 2.

Творчество К. М. Фофанова не случайно с самого начала встретило одобрение и поддержку со стороны защитников «чистой поэзии», в частности — законодателя критических нравов «Нового времени» В. Буренина, который снисходительно, но настойчиво противопоставлял «наивную, небрежную, даже порою неряшливую музу» Фофанова проявлениям демократизма и гражданственности в поэзии — «фразистой рутине» 3, поэзии С. Я. Надсона в том числе. Также и официозный «Правительственный вестник» хвалит Фофанова за отсутствие «утомившей русскую читающую публику тенденциозности», за «очевидное сочувствие идеям чистого искусства» 4. Идеи «чистого искусства» — не без влияния реакционной критики — проникают в сознание Фофанова, во многом определив формирование его идейных и художественных позиций. Во многом, но далеко не во всем. Творческий облик Фофанова не лишен глубоких, присущих его времени, противоречий, что не всегда принималось во внимание при оценке его поэтического наследия.

Мир поэзии в творчестве Фофанова противостоит, как правило, миру действительности. Поэзия Фофанова фантастически расцвечивает серые будни, отражая не столько реальность жизни, сколько восторженные, несбыточные мечты. Поэт не скрывал их полную

______

1. С. Я. Надсон. Литературные очерки. СПб., 1887, стр. 42,

2. ЦГАЛИ.

3. «Новое время», 1887, 6 марта.

4. «Правительственный вестник», 1889, № 65.

[14]

отрешенность от действительности. С наивной искренностью он сам признавался в этом:

Не правда ль, всё дышало прозой,

Когда сходились мы с тобой?

Нам соловьи, пленившись розой,

Не пели гимны в тьме ночной.

И друг влюбленных — месяц ясный —

Нам не светил в вечерний час,

И ночь дремотой сладострастной

Не убаюкивала нас.

А посмотри — в какие речи,

В какие краски я облек

И наши будничные встречи,

И наш укромный уголок! ..

В них белопенные каскады

Шумят, свергаяся с холма;

В них гроты, полные прохлады,

И золотые терема.

В них ты — блистательная фея;

В них я — восторженный боец —

Тебя спасаю от злодея

И торжествую наконец.

Жизнь Фофанова представляет собою цепь прозаических и будничных лишений: постоянная, непреодолимая нищета, болезнь, осложнившая и без того нелегкое существование (а потом и психическое заболевание жены поэта), дети — всего одиннадцать человек, из которых двое умерли в раннем возрасте. Самоотверженная преданность жены поэта обеспечивала зыбкое материальное равновесие и уют домашнего очага. Тем не менее характерно, что поэтическая драма, воплощенная в лирике Фофанова конца восьмидесятых — начала девяностых годов, решительно никак не соотносится с его житейской трагедией.

Не случайно современники Фофанова видели в приведенных выше стихах поэтическую декларацию. Два мира — поэзия и повседневность. Два царства — как день и ночь: «В темном царстве влачится ряд пасмурных дней, а в лазурном — мгновенье прекрас-

[15]

мое». Декларативность многих стихов Фофанова очевидна — в них нескрываемое торжество идеалов «чистого искусства», чистого не только от общественной злобы дня, но и от обычных житейских забот и скорбей. Но если бы поэзия Фофанова действительно состояла из одних лишь «фантазий» да «иллюзий», трудно было бы понять, тем более объяснить, что же привлекало в ней великих современников поэта Толстого и Чехова, едва ли склонных тешиться иллюзиями красоты и гармонии.

Между тем сложившийся в восьмидесятые годы поэтический облик Фофанова надолго сохранился в сознании современников. Он — воплощение отрешенного от жизни, возвышенного романтизма. Любивший стихи Фофанова за их проникновенный лиризм, Л. Н. Толстой однажды заметил сердито в своей записной книжке (ноябрь 1906 г.): «Любовь Фофанова? — такой уже не было» 1.

Почти одновременно с Толстым, работая над пьесой «Последние», М. Горький заставляет свою героиню Веру, очень юную девушку, некогда верившую «высоким» словам, но обманутую пошлой и подлой жизнью, со злыми слезами декламировать фофановские стихи: «Звезды ясные, звезды прекрасные нашептали цветам сказки чудные...» — одно из самых популярных стихотворений Фофанова — поэтический эквивалент «красивого обмана», любви, которой «не было».

В «Очерках по истории русской литературы», вышедших еще при жизни поэта, С. А. Венгеров рекомендовал Фофанова как одного из талантливейших поэтов, стремившихся к «чистому искусству»: поэзия его, по словам Венгерова, «представляет собою редкий образчик творчества, почти отрешенного от условий места и времени. Он живет в своем особом мире неясных видений и смутных настроений и отдается песнопению почти бессознательно...» 2 Эта оценка творчества К. М. Фофанова по сути дела традиционна, ее же повторяет и М. Клеман — автор одной из немногих работ, посвященных Фофанову в послереволюционный период, — во вступительной статье к сборнику «Стихотворений» К. Фофанова, вышедшему в 1939 году в Малой серии «Библиотеки поэта». «Художественное зрение поэта, — пишет он, — сильнейшим образом обусловлено его романтическим мироотношением, носящим идеалистический характер. Для лирики Фофанова чрезвычайно типичен идеалистический мотив противопоставления поэзии и прозы, мечты и дей-

_____

1. Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 55. М., 1937, стр. 391.

2. С. А. Венгеров. Очерки по истории русской литературы. СПб., 1907, стр. 141.

[16]

ствительности... Творческое вдохновение, по мысли Фофанова, вырывает художника из власти действительности...» 1

 Эта традиционная характеристика творчества Фофанова, в сущности, верна. Но нельзя не видеть и ее ограниченности. В лирике Фофанова есть множество декларативных подтверждений его излюбленной мысли о «двух царствах», «двух мирах». Но поэзия Фофанова не сводится к его декларациям, как бы ни были они красноречивы.

Пусть сам поэт охотно признается в том, что искусство для него — волшебный мир вымысла и фантазий:

Блуждая в мире лжи и прозы,

Люблю я тайны божества:

И гармонические грезы,

И музыкальные слова.

Люблю, устав от дум заботы,

От пыток будничных минут,

Уйти в лазоревые гроты

Моих фантазий и причуд...

А в другом стихотворении — «Душа поэта», вошедшем в книгу «Иллюзии» (1900), — он сравнивает душу поэта с таинственной пещерой, в глубоком сумраке которой — «гении неба и хищные звери», где «веет цветами забытого рая» и где «премудрость» мешается с «ложью больною».

Сквозь стены пещеры

Жизнь дико рокочет,

Ворваться не смеет,

Замолкнуть не хочет.

Когда же в ней вспыхнут

Лучами лампады, —

Скрываются в норы

И змеи и гады...

Узорами радуг

Свивается плесень,

И слышатся звуки

Торжественных песен.

____

1. К. Фофанов. Стихотворения. Л., 1939, стр. 16—17.

[17]

Во всем этом Фофанов не оригинален. Он откровеннее и проще других современных ему поэтов излагает эстетические взгляды, чрезвычайно характерные для поэзии его времени, представленной именами поэтов младшего поколения школы «чистого искусства»: Апухтина и Голенищева-Кутузова, Цертелева и Андреевского, которых критика так часто объединяла в своих упреках, не без основания обвиняя их всех в отсутствии твердой художественной позиции, в безликости и несамостоятельности. И для Цертелева жизнь — «бесконечный ряд призраков», «вечно мелькающих снов», и Голенищев-Кутузов стремится уйти от жизненной прозы в «замок красоты», за «волшебные стены». В основе поэтических взглядов большинства из них — одно и то же противопоставление: «мир лжи и прозы» — «искусства идеал». Подобные мотивы ранее встречались у Алексея Толстого, у Фета, у Полонского. Конфликт между поэтом и толпой, между веяниями времени и «вечными» идеалами красоты и искусства — обычен для поэтов школы «чистого искусства». Его истоки можно различить еще дальше — у Пушкина и Лермонтова, у поэтов-романтиков, но там этот конфликт имел совсем иное, общественное значение, утраченное в творчестве сторонников искусства для искусства, у которых мы уже не найдем присущей стихам Пушкина и Лермонтова социально-исторической конкретности, их гражданского пафоса.

Эстетические декларации Фофанова недвусмысленно и вполне последовательно «перекликаются» с первоначальными истоками идеи «чистого искусства», как нельзя лучше раскрывая смысл и характер эволюции традиционного поэтического конфликта.

От пушкинского столкновения «поэта» с «чернью» («Ты — царь, живи один, дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум...») в стихотворении Фофанова «Мир поэта» сохраняется лишь внешняя словесная оболочка — абстрактная поэтическая формула: «Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнанья...» При этом пушкинская идея свободы творческого гения, его независимости от воли и законов враждебной поэту общественной стихии — придворной «черни» — превратилась в отвлеченную и по смыслу очень далекую от пушкинской идею противопоставления поэтического творчества самой жизни, окружающей поэта действительности:

Он носит мир в душе прекраснее и шире,

Над ним он властвует, как вдохновенный бог,

А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мире,

Он только раб тревог...

[18]

В то время как у Пушкина поэт мечтает о свободе «свободного ума», свободе волеизъявлений, мыслей, чувств творческой личности от велений «толпы», от тирании власти, — у Фофанова поэт абстрактно любит «солнце грез» и ненавидит «тьму», «он хочет властвовать, он хочет наслаждаться, не покоряясь никому». Власть и свобода, которых он жаждет, — абстрактны, нереальны. Пушкинская идея гражданской независимости Фофанову чужда, он подменяет ее идеалистическими рассуждениями об искусстве, стоящем над жизнью, вне реальной действительности.

Эстетические декларации Фофанова часто непоследовательны и противоречивы, они не исчерпывают реального содержания его лирики, которое в целом не дает основания утверждать, что поэзия Фофанова не связана с жизнью, свободна от веяний времени, лишена социального смысла. Сами декларации эти во многом вызваны явлениями социального порядка. «Чистое искусство» — понятие в достаточной степени условное. И даже современная поэту критика, в представлении которой Фофанов — живое воплощение «чистой поэзии», видела в нем прежде всего типичного представителя эпохи восьмидесятых годов, поэта чрезвычайно характерного именно для своего времени. «Широкий размер чувства, всеобъемлющая страсть, великое дело не находят отражения в его стихах, потому что их не было и в окружающей его действительности», — писал о Фофанове Пл. Краснов в статье под многозначительным заголовком «Поэт нашего времени» 1.

Наряду с миром «иллюзий» в поэзии Фофанова отразился иной мир, ненавистный порою поэту, мир жестокий и реальный. Противопоставляя «лазурному» миру искусства земную «прозу» и «ложь», Фофанов большей частью вовсе не имеет в виду некие отвлеченные понятия; напротив, он отталкивается от очень реальных, не чуждых и прямого общественного смысла представлений. Если «поэзия» в

_____

1. «Книжки Недели», 1898, № 8, стр. 235—236. Пл. Краснов, как и некоторые другие критики, сопоставляет Фофанова, «певца безвременья», с А. П. Чеховым, адресуя им обоим упрек в неспособности подняться до истинных дел и страстей. Отвечая на подобные критические высказывания, Чехов писал еще в марте 1890 года И. Л. Леонтьеву (Щеглову): «Если критика, на авторитет которой Вы ссылаетесь, знает то, что мы с Вами не знаем, то почему она до сих пор молчит, отчего не открывает нам истины и непреложные законы? Если бы она знала, то, поверьте, давно бы уж указала нам путь, и мы знали бы, что нам делать, и Фофанов не сидел бы в сумасшедшем доме, Гаршин был бы жив до сих пор — и Вас не тянуло бы в театр, а меня на Сахалин.. .» (Полн. собр. соч., т. 15. М., 1949, стр. 42).

[19]

его понимании — это красивая греза, то «проза» будней, воплощенная в его стихах, — не что иное, как грубая и скорбная правда жизни. Она в ряде случаев ощутима и в поэтических декларациях Фофанова. Показательно в этом смысле стихотворение «Два мира», развивающее обычную для Фофанова тему двойственности его мировосприятия:

Там белых фей живые хороводы,

Луна, любовь, признанье и мечты,

А здесь — борьба за призраки свободы,

Здесь горький плач и стоны нищеты!

Там — свет небес и радужен и мирен,

Там в храмах луч негаснущей зари.

А здесь — ряды развенчанных кумирен,

Потухшие безмолвно алтари...

Стихотворение «Два мира» написано в апреле 1886 года, но известно, что до этого, в начале восьмидесятых годов, Фофанов писал многочисленные стихи, посвященные непосредственно борьбе и казни народовольцев. Это — «Молитва» (1881), «Хоть грустно мне,  за них, но я горжуся ими...» (апрель 1881), «Грядущее, безмолвная пещера...» (1881), «Узник» (1882), «Мечтания» (1882), «Привели его к допросу люди...» (1883), «Рассказ могильщика о казни» (Отрывок из поэмы), «Мне снилось, сожгли мы царей-палачей...» (1883), «На смену смолкнувших певцов...» (1885). В архиве поэта сохранились отрывки и наброски стихотворений художественно беспомощных и незрелых, но тем не менее явно свидетельствующих о глубоком сочувствии поэта казненным героям. Некоторые из такого рода стихотворений вошли в первый сборник Фофанова, в том числе «Я обращаю речь к вам, выброски природы...» и «Погребена, оплакана, забыта...» Последнее стихотворение, по свидетельству близких Фофанову людей, посвящено Софье Перовской.

Это вовсе не поэтическая условность для Фофанова — «ряды развенчанных кумирен, потухшие безмолвно алтари», весь этот «злобный мир безумья и тревоги»; это лишь обычная для того времени условно-поэтическая фразеология, принятая для выражения конкретных общественных представлений.

Поэт живет в мире угасших надежд и несбывшихся ожиданий, в стране поруганных пророков, в годы общественного упадка и разочарования, когда недавняя борьба за социальный прогресс — революционно-демократический подъем в России шестидесятых го-

[20]

дов, движение народников в семидесятые годы — уже воспринималась многими как «борьба за призраки свободы», а ее идейные вдохновители представлялись российскому обывателю как развенчанные кумиры. Это был канун нового революционного подъема, в ту пору для Фофанова (да и не только для него) не ощутимый. «Наше время унылое и весьма скептическое», — писал в январе 1888 года В. Г. Короленко, вспоминая «песни» недавнего прошлого, которые теперь уже не звучат, потому что «эти песни, чтобы нравиться, требовали аккомпанемента в общем настроении, которое уже миновало» 1.

«Мы — поздние певцы», — с горечью признается Фофанов в одном из стихотворений 1891 года:

Мир злой и обветшалый

Оставил только то для нас,

О чем не грезил он, что проклинал, усталый,

Стремяся рухнуть каждый час.

В стихотворении «Отошедшим» (1889) Фофанов с искренней печалью оплакивает «старых глашатаев свободы», он видит с горечью, как «смерти торжеству внимает скорбь живых». И поэт завидует «отошедшим»:

...Они родилися в мятущиеся годы,

В дни предрассудков роковых!

В те дни, когда еще зарей освобожденья

Не озарился мрак отчизны дорогой...

При них порвалися гнилого рабства звенья,

От них повеял дух благого просвещенья

Над пробужденною страной.

Понятна их борьба, разумна их тревога,

Благословен их трудный путь.

Страдая и любя, они творили много —

Их есть чем помянуть!

Поколению шестидесятых годов, вдохновленному борьбой за освобождение крестьян от «гнилых» цепей крепостничества, поколению мятущемуся и целеустремленному, Фофанов противопоставляет свое — бессильное и «робкое, больное поколенье»:

____

1. В. Г. Короленко. Избранные письма, т. 3. М., 1936, стр 27.

[21]

Смирив в своих сердцах пытливое волненье,

Мы всё хотим простить и всё благословить,

Но цель потеряна, кумир давно разрушен;

Мы к миру холодны, и мир к нам равнодушен...

Мы не умеем жить!

Поэт безвременья, Фофанов не скрывает зависти к недавним временам общественного подъема; его уход в мир иллюзий и поэтических грез в большой степени обусловлен и этим сознанием ничтожной серости общественного существования в «глухие годы» реакции. Его протесты редки и бессильны, — Фофанов еще во многом следует Надсону, однако надсоновская «гражданская скорбь» все чаще представляется ему лишенной смысла, бесцельной. В то же время Фофанов не может ей не сочувствовать, не поддаваться время от времени ее влиянию. Один из идейных вождей народничества, Н. К. Михайловский, с иронией заметил, что в поэзии Фофанова, социально пассивной в целом, встречается иногда и «гражданская скорбь» и «тенденция». «Только уж очень они робко, стыдливо, как-то бочком протискиваются между звездами и цветами». Они — «как маленькая запятая, которую робко и неуверенно ставит гимназист приготовительного класса, хорошенько не знающий, нужна ли тут запятая, а так, на всякий случай» 1. Фофанов искренен в своих гражданских чувствах: он не приемлет «тенденциозной» поэзии, потому что время ее прошло, но вместе с тем он внутренне симпатизирует ее «отошедшим» творцам. Его демократизм уже не поднимается до их публицистического накала и даже до надсоновских «бесплодных рыданий», он «протискивается» в лирику Фофанова окольными путями, лишенный былой гражданственности, «скорбный» и уже окончательно бессильный.

В цитированном выше письме к Михайловскому В. Г. Короленко, сам отнюдь не склонный к унынию и скептицизму, подчеркивает существеннейшую разницу в отношении к литературному «герою» в шестидесятые и в восьмидесятые годы. Былой жажде «героев»-борцов, являющих образец общественного поведения, он противопоставляет характерные для наступившего времени поиски «уже не героя, а всамделишнего, настоящего человека, не подвига, а душевного движения, хотя бы и не похвального, но непосредственного».

Короленко приводит в качестве примера творчество Чехова, но тут же отмечает: «Мы, как всегда, идем в этой реакции слишком далеко

____

1. Н. К. Михайловский. Полн. собр. соч., т. 6. СПб., 1909, стр. 614—615.

[22]

И отрицаем не только выдуманных героев, но и самый «момент» (если так можно выразиться) героизма, который хотя бы и в микроскопических дозах все же присутствует в каждой почти душ е...» Он сетует по поводу того, что критика в поисках «подлинных» переживаний готова умиляться умению Чехова показать извозчика, улицу, дачу, а все, что выходит за пределы заурядного, обывательского быта, признает за натяжку, — все то, что характерно для самого Короленко, например когда он ведет за собою читателя «в тюрьму, ссылку, в сибирские леса, в якутскую юрту». Одно дело, признает Короленко, «изобразить правдиво», иное — выбор темы. Одного из критиков, замечает он, привело в восторг стихотворение Фофанова «На даче» с его «чеховским», «реалистическим» описанием бытовых подробностей — «дачки» и «балкончика». Стихотворение рисует дачный вечер, «влажные сумерки», замелькавшие в окнах домов «огоньки», движения души человеческой, не похвальные, но непосредственные, мечты — говоря попросту — мелкие:

Мы утомилися долгой прогулкой,

Верно, давно поджидает нас дома

Чай золотистый со свежею булкой...

Глупое счастье, а редким знакомо.

«Дачный вечер, дачная луна, стакан чаю и булка, свежая булка, — усмехается Короленко. — Как это близко, как это понятно петербургскому гомункулу... Это реально». А ведь существуют сотни людей, замечает он, поставленных не менее реальными условиями русской действительности в необходимость считаться с обстоятельствами, которые критика считает «романтическими бреднями».

Что это — упрек «реальной» поэзии? Призыв к героической «романтизации», к «песням» шестидесятых — семидесятых годов? Нет. Оставаясь в душе «романтиком», Короленко признает в то же время, что «реакция от романтизма к крайнему реализму заходит, быть может, слишком далеко, но все же она законна и плодотворна... Мы научимся, — пишет он, — разбираться вообще в душевных движениях, научимся не лгать в этой области, не извращать человеческую природу, а затем уже с этим знанием доберемся и до высших творчески существенных мотивов...» 1

Любопытно отметить, что для Короленко, воспитанного на революционно-демократической литературе, Фофанов с его миром

_____

1. В. Г. Короленко. Избранные письма, т. 3. М., 1936, стр. 27—29.

[23]

пассивно-романтических иллюзий, с его воспеванием маленьких человеческих радостей, с его наивной поэтизацией сереньких будней, которые он силится принарядить средствами поэтической фантазии, — отнюдь не романтик, но представитель самого что ни на есть «приземленного» реализма, «реализма на подножном корму» — как сказал бы Маяковский. «Иллюзии», «грезы», «мечты» Фофанова — воплощение дешевых мещанских идеалов «поэзии» и «красоты». Пассивность и умиротворенность этой лже-романтики Короленко, естественно, воспринимает как пошлость.

Лирику Фофанова отличает насыщенность психологическими оттенками, в которых поражает богатство ощущений — не чувств, что, в сущности, представляет собою развитие другой тенденции «чистой поэзии», не менее характерной для этого поэтического направления, чем противопоставление мира искусства миру действительности, — тенденции, воспринятой Фофановым от Тютчева и Фета, в творчестве которых столь заметно было стремление разобраться в душевных движениях вообще, не лгать в этой области, выразить правдиво человеческую природу в ее непосредственных ощущениях, настроениях, душевных порывах.

[24]

Цитируется по изд.: Фофанов К.М. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1962, с. 13-24.

Вернуться к оглавлению статьи Цуриковой

Вернуться на главную страницу Фофанова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС